Знакомством с женщиной 45лет в гумраке

Воспоминания выпускников

Гумрак с целью знакомств для создания семьи. На сайте 38 Светлана, 42 года. Разведена. Интересует знакомство с мужчиной от 35 до 45 лет. из Саратова Пальчиковым Геннадием Елистратовичем, 45 лет. Антон решил отойти от разговаривающих женщин, но тут с перрона вошел Или же начнет юлить, отрицать свое знакомство и сотрудничество с .. К вам в подкрепление в в районе станции Гумрак будут сброшены пятеро. Пьяные немцы грабили, насиловали женщин и девушек, избивали и собиралось на сборных пунктах в Гумраке, Воропоново, Калаче.

До ноября г. Особенно отличился в те дни буксирный пароход "Сократ" пароходства "Волготанкер" под командованием капитана А. Пароход был 9 раз атакован вражеской авиацией, но расчет зенитного орудия младшего сержанта С. Цапа сбил тогда 3 вражеские машины. Волжская переправа являлась неотъемлемой частью фронта, связующим звеном между передовой и тылом. Через переправы было перевезено более 3,8 млн. Только Сталинградскому фронту было подвезено полмиллиона тонн горючего. Таким образом, речники оказали огромную помощь не только обороне Сталинграда, но и в решении других народно-хозяйственных задач.

В боевых действиях особо отличились канонерские лодки "Усыскин", под командованием капитан-лейтенанта И. Кузнецова, и "Чапаев", под командованием старшего лейтенанта Н. Так, например, канлодка "Усыскин" только за период боевых действий с 23 августа по 23 октября г. Указом от 24 февраля г.

Заслуженной славой на волжских переправах пользовались команды парохода "Надежный" капитан А. Шваревбаркаса "Абхазец" капитан А. Хлынинбуксира "Ласточка" капитан И. Блохинбаркаса "Лена" капитан Н. И, Зверевпарохода "Гаситель" капитан П. Воробьев и многие. Флот на Волге в период битвы за Сталинград успешно выполнял следующие основные задачи - траление мин, транспортировку народнохозяйственных и военных грузов, обеспечение связи правого берега с левым, эвакуацию раненых и гражданского населения.

ВВФ и речники действовали в полном контакте: Военные суда конвоировали гражданские, обеспечивая безопасность переправы. В июле г. Огромную помощь речникам в борьбе против бомбардировок оказывала бригада бакенщиков Емельянова К. Зажигая ложные бакены они сумели свести на нет многие воздушные атаки противника. По предложению Емельянова К. С 23 августа по октябрь г. Трое суток без сна и отдыха пожарный пароход "Гаситель" вел борьбу с морем огня, участвуя в то же время в перевозке на левый берег эвакуированного населения города и ценных грузов.

Вахтенный журнал парохода, который хранится в музее-панораме "Сталинградская битва", свидетельствует о том, что насосы "Гасителя" 23 августа г. Много осколков попало в машинное отделение. Все пробоины в корпусе были заделаны на ходу, не заходя в затон.

Речники принимали самое активное участие в высадке десантов. Одной из таких операций была переправа й Гвардейской Стрелковой дивизии А. Родимцева и й дивизии И. В дни Сталинградской битвы речные суда, совершив более 35 тысяч рейсов через Волгу, перевезли для Сталинградского фронта: Людников При обеспечении перевозок по Волге и на переправах через нее, в навигацию г. За образцовое выполнение заданий в годы войны речникам Нижней Волги было навечно передано переходящее знамя ГКО, а также около речников награждены орденами и медалями.

В Волгограде не забыли подвиг речников: Целый ряд судов назван именами героев-речников: В народном музее речников собраны уникальные материалы, рассказывающие о борьбе речников за родной город. Около погибших в дни Сталинградской битвы речников занесены в Книгу Памяти. Но о последних днях его жизни знают не многие. Существует несколько версий о его смерти. Последняя его дислокация - бывший пионерский лагерь "Бабаевка" на юго-западной окраине города. В ночь с 26 по 27 августа начальник терапевтического отделения Хазанский находился на дежурстве.

Около 3 часов ночи его вызвали в сортировочную палатку: Сопровождали раненого два солдата и один командир, на петлицах которого было два кубика. Состояние раненого было крайне тяжелым, но он все время был в сознании и на все вопросы отвечал. В операционной выяснилось, что у Ибаррури обширное ранение грудной клетки.

Ввиду обширного дефекта грудной клетки плевру зашить не удалось. На следующий день в госпиталь приехал начсанарм военврач 2-го ранга, справлявшийся о состоянии здоровья Рубена Ибаррури. Хазанский ответил, что состояние крайне тяжелое и на выздоровление надежд никаких. Было решено перевести Рубена на левый берег Волги в.

И в течение дней я вывозил раненых к нам в ППГ в Бабаевку. Хорошо помню, что первых раненых я вывозил из села Большие Россошки, а в это время Рубен был мертв.

Значит, он не мог уже позже быть на южной окраине Сталинграда, как это описывает Иван Падерин. А версия, что он сам себя зарезал - это чепуха". Он сразу почувствовал себя лучше: Несколько дней рядом с умирающим Ибаррури была медицинская сестра Зоя Васильевна Яницкая. До этого она работала на плавучем госпитале "Память Хользунова". Он был ранен большим осколком в спину с повреждением позвоночника, спинного мозга, грудной клетки. Говорить ему разрешали. Но в эти минуты мы разговаривали о фронтах, о боях.

Рубен часто повторял, что снова уйдет на фронт после госпиталя. Он часто говорил о матери, о сестре "Я похож на маму, а сестра на меня" - говорил. Я помню на кровати Рубена висели два платочка: Я поняла, что эти два платка ему одинаково дороги, как дороги две его Родины". Ибаррури в Волгограде 3 сентября г. Рубен почувствовал облегчение и попросил что-нибудь выпить и закусить.

Ему дали немного кагора, и в 6 часов 15 минут этого же дня он тихо ушел из жизни. Танкист 6-й гвардейской танковой бригады Жульев Петр Евдокимович Война глазами простого солдата - одно из ценнейших исторических свидетельств.

Механик-водитель танка 6-й гвардейской танковой бригады Петр Евдокимович Жульев делится воспоминаниями о военном Сталинграде: Командир дивизии Стрельцов и замполит Блинов дали приказ: На митинг 4 февраля от силикатного завода до Голубинской пришлось ехать более часа, так как вся улица Историческая была завалена трупами солдат и немецких, и советских. Было видно, что советские пали не только от немецкого шквального огня, но и от стрельбы заградотряда. Одно из самых тяжелых воспоминаний - тюрьма в центре города.

Ее камеры были набиты стоячими мерзлыми трупами советских солдат". Он дополз до Сталинграда Рассказывал Петр Евдокимович и историю о том, как спас немецкого офицера. Было это 7 февраля г.: Железная дорога была разрушена, и колонны военнопленных двигались пешком.

Снегу - до метра. Мы ехали по колее, мимо потока немецких военнопленных. Вдруг в колею упал немец. Я остановился, спрашиваю рядом сидевшего капитана Мительмена: А пленный барахтался в колее, руки вверх поднял и кричит: Показывает на пальцах - четверо. Я выскочил из машины. Хотел выбросить его из колеи, а он схватился за меня и кричит: Взял я немца, посадил его в машину рядом с офицером и поехали мы до Михайловки.

На площади в Михайловке, где кормили пленных, немец вынул из кармана красивый футляр и дал его мне". За подвиги, совершенные в Сталинградской битве Петр Евдокимович награжден медалью "За боевые заслуги" и медалью "За оборону Сталинграда". В советской историографии этот вопрос замалчивался по идеологическим причинам: Одним из основных направлений политики Германии по отношению к населению оккупированных ей территорий было его планомерное уничтожение.

Сталинград превратился в зону истребления для находящегося там русского гражданского населения". Большая часть сталинградцев должна была быть уничтожена, а выжившие - депортированы в Германию. Сталинград был подвергнут артиллерийскому обстрелу и бомбежке с воздуха, огонь которых направлялся на жилые кварталы. Эвакуация горожан началась слишком поздно 24 августа г.

Она была затруднена из-за большого количества эвакуированных из Ленинграда и Украины. В оккупированных районах области шел грабеж мирного населения солдатами вермахта: Первые три дня солдатам были предоставлены для свободного разгула и грабежа. Пьяные немцы грабили, насиловали женщин и девушек, избивали и расстреливали взрослых и детей. Несмотря на требование Войскового Правительства, оно однако не представило никаких доказательств своих обвинений и не послало своего представителя на Круг.

Ввиду всего этого Войсковой Круг объявляет, что дело о мятеже -- провокация или плод расстроенного воображения. Признавая устранение народного избранника грубым нарушением качал народоправства, Войсковой Круг требует удовлетворения: Итак, провокация Керенского не удалась.

В глазах казачества популярность генерала Каледина возросла еще. С чувством глубокого возмущения читали мы сообщения газет о том, что ввиду создавшихся недоразумении с Донским казачеством военный министр А.

Верховский по поручению Вр. Правительства пригласил к себе заместителя председателя совета союза казачьих войск есаула А. Верховский старался объяснить те обстоятельства, при которых он в качестве командующего Московским округом, обвинил казаков в мятеже и приказал войскам быть готовыми для воспрепятствования замыслам генерала Каледина. Просто не верилось, что все это исходит от А. Верховского, который в течении более года был среди нас в штабе IX армии, обращая на себя внимание большой трудоспособностью и скромностью.

Работая с ним долгое время в оперативном отделении штаба армии, проводя вместе целые дни, будучи, наконец, в добрых и приятельских с ним отношениях, я никогда не замечал, чтобы он был одержим болезнью социализма, да еще в такой острой форме, как то выявилось в начале революции и в конечном результате увенчалось его службой у большевиков.

Я знал, что в молодые годы его жизни с ним произошел случай, показавший его неуравновешенность и ложное понимание воинского долга, но затем вся его дальнейшая служба, давно искупила этот грех молодости и казалось навсегда изгладила его из памяти, не говоря уже и о суровом наказании, понесенном. Трудно было объяснить и понять, как мог блестящий офицер генерального штаба, кавалер двух Георгиевских крестов -- солдатского и офицерского, первый -- в Русско-Японскую войну, второй -- в Великую а также и золотого оружия, отлично воспитанный, хорошо владевший иностранными языками, человек большой работоспособности, в жизни очень скромный и застенчивый, вдруг сразу стать не только на ложный, но и преступный путь перед своей родиной.

В дальнейшем разговоре с А.

Библиокомпас: Навстречу летию победы в Сталинградской битве

Грековым, Верховский, ссылаясь на заявление казачьих частей в Москве, что до получения указаний с Дона, они не могут стать на сторону Вр. Правительства, обещал приложить все средства, чтобы создать между Правительством и казачеством отношения, основанные на взаимном доверии, и при этом выразил желание, чтобы генерал Каледин выехал в Могилев для дачи показаний следственной комиссии, причем подчеркнул, что ген.

Каледин арестован не. Греков в ответ предложил ему предписать следственной комиссии поехать на допрос к ген. Каледину, не надеясь, что Дон отпустит Каледина в Могилев. Читая это мы, конечно, негодовали, волновались, горячо обсуждали события, комментировали их, делали свои выводы и предположе- 24 ния, но дальше разговоров и споров дело не шло и однообразие жизни ничем не нарушалось. В ноябре месяце приток сведений еще более сократился. Мы вынуждены были довольствоваться только тем, что случайно долетало до нас и, чаще всего, в искаженном виде.

Под секретом передавалось, что Дон власть большевиков не признал Всероссийской властью и что впредь до образования общегосударственной всенародно признанной власти, Донская область провозглашена независимой, в ней поддерживается образцовый порядок и что, наконец, казачья армия победоносно двигается на Москву, восторженно встречаемая населением.

Вместе с тем, росли слухи, будто бы Москва уже охвачена паникой; красные комиссары бежали, а власть перешла к национально настроенным элементам. Из уст в уста передавалось, что среди большевиков царит растерянность, они объявили Каледина изменником и тщетно пытаются организовать вооруженное сопротивление движению, но Петроградский гарнизон отказался повиноваться, предпочитая разъехаться по домам.

Можно себе представить какие розовые надежды рождались у нас и с каким нетерпением ожидали мы развязки событий. К сожалению, в то время мы жили больше сердцем, чем холодным рассудком, не оценивая правильно ни реальную обстановку, ни соотношение сил, я просто сидели и ждали, веря, что гроза минет и снова на радость всем, засияет солнце.

Дни шли, просвета не было, а хаос и бестолковщина увеличивались. У более слабых уже заметно росло разочарование, у других определеннее зрела мысль о бесцельности дальнейшего пребывания в армии, появилось и тяготение разъехаться по домам. Но что делать дома, как устраивать дальше свою жизнь, как реагировать на то, что происходит вокруг, все это, по-видимому, не представлялось ясным и отчетливо в сознании еще не уложилось. Видно было только, что неустойчивость создавшегося положения мучит всех и вызывает неопределенное шатание мысли.

Делясь этой мыслью со своими сослуживцами, я чаще всего слышал один и тот же ответ: Такая психология -- занятие выжидательной позиции и непротивление злу, подмеченное мною, была присуща командному составу не только нашей армии, ею оказалась охваченной большая часть и русского офицерства и обывателя, предпочитавших, особенно, в первое время, октябрьской революции.

Поэтому, многие только и заботились, чтобы как-нибудь пережить этот острый период и сохранить себя для будущего. Можно 25 сказать, что в то время их сознанием уже мощно овладела сумбурная растерянность, охватившая русского обывателя; они теряли веру в себя, падали духом, сделались жалки и беспомощны и тщетно ища выхода, судорожно цеплялись иногда даже за призрак спасения. Чем другим можно объяснить, что во многих городах тысячи наших офицеров покорно вручали свою судьбу кучкам матросов и небольшим бандам бывших солдат и зачастую безропотно переносили издевательства, лишения, терпеливо ожидая решения своей участи7.

И только кое-где одиночки офицеры-герои, застигнутые врасплох неорганизованно и главное -- неподдержанные массой, эти мученики храбрецы гибли и красота их подвига тонула в общей обывательской трусости, не вызывая должного подражания.

Пробираясь на Дон в январе месяце года я был очевидцем такого героического поступка на станции Дебальцево. Красногвардейцы, обыскивая вагоны, вывели на перрон несколько человек, казавшихся им подозрительными в том, что они, по-видимому, офицеры и пробираются на Дон. На стенах станции пестрели приказы: Подступив к одному из них комендант станции, полупьяный здоровенный солдат закричал: Он не успел докончить фразы, как маленький щупленький и невзрачный на вид человек, к кому относились эти слова, выхватил револьвер и на месте уложил коменданта, а также и двух ближайших красногвардейцев, после чего сам пал под обрушившимися на него ударами.

Чрезвычайно показательно, что другие арестованные застыли, как окаменелые, не использовав ни удобного момента для бегства, ни употребив для своей защиты оружие, которое, как оказалось, у них. Они покорно стали у стены и были тут же расстреляны рядом со станционной водокачкой. Я не знаю, был ли этот маленький, худенький человек действительно капитан Петров, но я должен сказать, что в моих глазах он был настоящий герой, большой русский патриот, который смело взглянул в глаза смерти.

На суд Всевышнего он предстанет вместе со своими земными самозванными судьями, осмелившимися его судить за его патриотизм, за горячую любовь к Родине и честное выполнение им своего священного долга.

Мир праху Вашему, все такие чудо-храбрецы герои. Собой вы явили пример беспредельной неустрашимости, ибо, совершая такой поступок, Вы твердо были уверены, что идете на неминуемую гибель, пощады для Вас быть не могло. Вы ее не ждали и Вы геройски и красиво приняли самую смерть.

Вынужденное бездействие сильно меня тяготило. Ужасно было думать о России и томиться без дела в Румынском городке, проводя время в ненужных спорах, в обществе столь же праздных офицеров. Ме- 7 По приблизительному подсчету в крупных городах Украины а конце г. Дальнейшее пребывание в армии, по-моему, было бесцельно, а бездействие -- недопустимо. Из совокупности отрывочных сведений постепенно слагалось убеждение, что в недалеком будущем Юго-восток может стать ареной больших событий.

Природные богатства этого края, глубокая любовь казаков к своим родным землям, более высокий уровень их умственного развития в сравнении с общей крестьянской массой, столь же высокая степень религиозности, патриархальность быта, сильное влияние семьи, наконец, весь уклад казачьей жизни, чуждый насилию и верный вековым казачьим обычаям и традициям -- все это, думал я, явится могучими факторами против восприятия казачеством большевизма.

Уже тогда в нашем представлении Дон был единым местом, где существовал порядок, где власть, как мы слышали, была в руках всеми уважаемого патриота ген. Мне казалось, что Донская земля скоро превратится в тот район где русские люди, любящие родину, собравшись со всех сторон России, плечо о плечо с казаками, начнут последовательное освобождение России и очищение ее от большевистского наноса.

При таких условиях, конечно, долг каждого быть там и принять посильное участие в предстоящем большом русском деле, а не сидеть в армии, сложа руки и выжидать событий под защитой румынских штыков.

О своем решении оставить армию, я в средних числах ноября доложил командующему армией ген. Келчевскому, подробно мотивируя ему причины, побуждавшие меня на.

Анатолий Киприянович выслушал меня очень внимательно, но к глубокому моему удивлению, не высказал ни одобрения, ни порицания моему решению. Мое заявление он встретил равнодушно, и выразил лишь сомнение в благополучном достижении мною пределов Донской области.

Помню точно такое же безразличие я встретил и со стороны начальника штаба ген. Тараканова и большинства моих сослуживцев.

Только в лице из них, я нашел сочувствие моему решению, что послужило мне большой моральной поддержкой для приведения в исполнение моего замысла. Чрезвычайно были характерны и не лишены исторического интереса рассуждения большинства моих соратников по поводу моего отъезда, являвшиеся отражением тогдашнего настроения огромной массы нашего офицерства. В главном, они сводились к тому, что де на Дону казаки ведут борьбу с большевиками, Поляков -- казак и потому, если он желает, пусть едет к.

Именно такова была тогда психология нашего офицерства, и лучшим доказательством этого служит то, что несколько позднее из целого Румынского фронта, насчитывавшего десятки тысяч офицеров, полковнику Дроздовскому удалось повести на Дон только несколько сотен. Остальная масса предпочла остаться и выжидать, или распылиться, или отдаться на милость новых властелинов России, а часть даже перекрасилась, если не в ярко-красный, то во всяком случае в довольно заметный розовый цвет.

Возможно и то, что не всякому было по силам оставить насиженное место, или лишиться заслуженного отдыха после войны и с опасностью для жизни снова спешить куда-то на Дон, в полную неизвестность, 27 где зовут выполнять долг, но не обещают ни денег, ни чинов, ни отличий. В разговоре со мной ген. Келчевский, между прочим предупредил меня о том, что поезда, идущие на Дон, тщательно обыскиваются, офицеры и вообще подозрительные лица арестовываются и нередко там же на станциях расстреливаются.

На это я ответил, что все это мне кажется сильно преувеличенным. Опасные места можно обойти и все-таки добраться до Новочеркасска.

Кроме того, -- продолжал я, -- говорят будто бы в Киеве существует особая организация, облегчающая офицерам переезд на Дон в казачьих эшелонах. И действительно, этим словам суждено было сбыться. Примерно через год А. Келчевский прибыл на Дон, после неудавшегося посещения штаба Добровольческой армии. Там он оказался нежелательным за свое пребывание на Украине и за попытку работать при гетмане Скоропадском.

Будучи уже в это время начальником штаба Донских армий, я принял в нем самое горячее участие и предложил ему занять должность начальника штаба наиболее важного -- Восточного фронта, на что он охотно и согласился. В двадцатых числах ноября, я стал готовиться к отъезду. Официально считалось, что я еду в отпуск к родным на Кавказ. Для сокращения времени, было очень удобно автомобилем доехать до Каменец-Подольска, а оттуда уже по железной дороге до Киева.

Но вопрос этот осложнился тем, что автомобильная команда штаба армии, уже вынесла постановление не давать офицерам автомобилей, за исключением случаев экстренных служебных командировок. Взяв телефонную трубку, я позвонил в автомобильную команду штаба и, назвав себя, спросил, кто у телефона. Услышав ответ -- дежурный писарь, я привычным тоном, как то всегда делал, сказал: Я вспоминаю этот случай для того, чтобы показать, как иногда крикливые постановления делались командами только с целью создать шумиху и не прослыть отсталыми и, как часто, воинские чины, услышав привычное и знакомое им приказание, забывали вынесенные резолюции и выполняли то, что делали раньше и к чему были приучены.

Но все же, надо признаться, уверенности, что я завтра получу автомобиль, конечно у меня не было и я все время томился мучительными сомнениями. В приготовлениях к отъезду и прощании с друзьями, незаметно прошел день. Когда же все уже было готово, мне стало как то не по себе, сделалось ужасно грустно и не хотелось покидать армию, с которой проведя всю компанию, я успел сродниться.

Невольно меня охватило жуткое чувство перед неизвестностью, стало страшно отрываться от насиженного места и одному 28 пускаться в путь, полный опасности, неожиданности и препятствий. И, помню, как сейчас, понадобилось огромное усилие воли, чтобы совладать с собой и побороть колебание. Вся ночь прошла в анализе и оценке этих, неожиданно нахлынувших переживаний. Сомнения рассеялись, отступления быть не могло, надо было садиться и ехать. Наступил последний момент трогательного прощания с моим верным и преданным вестовым, Лейб-Гвардии Павловского полка, Петром Майровским, состоявшим при мне еще в мирное время.

Он не мог сдержать слез и плакал, как ребенок. На его попечение я оставлял все свои вещи и коня, а конного вестового А. Зязина, столь же преданного, брал с собой, в виде телохранителя до Киева, намереваясь оттуда отпустить его в Петроградскую губернию, где у него была семья.

Наконец, все было готово и мы двинулись в путь. С чувством тяжелой грусти, я навсегда оставлял родную мне армию, сердце болезненно сжалось при мысли, что никогда уже не придется увидеть ее, как некогда мощную, гордую, в полном блеске ее славы одержанных побед.

В голове, одна за другой мелькали картины славного прошлого, свидетельствовавшие о бесконечно дорогом, светлом, и несравненно лучшем, чем была горькая действительность.

Автомобиль быстро нес меня в неизвестность, где меня ждали приключения, или подвиги, или авантюры, будущее скрывалось непроницаемой завесой. По пути заехал за подпоручиком А.

К вечеру благополучно добрались до Каменец-Подольска. На станции застали обычную картину: В воздухе висела отборная брань, смех, крик, раздавались угрозы по отношению к растерявшейся и запутанной администрации дороги.

Продолжительная интервенция моих шоферов и вестового Зязина, выразившаяся временами в довольно откровенной перебранке, временами в таинственном нашептывании наиболее активным товарищам, увенчалась успехом и я с подпор.

Овсяницким были водворены в малое купе I класса, перед дверью которого, в коридоре, в виде цербера растянулся мой вестовой. Здесь, кстати сказать, я впервые на деле увидел явные достижения октябрьской революции, столь импонировавшие толпе и низам населения. Не было ни контроля документов, ни билетов. Каждый ехал там, где ему нравилось и куда он хотел, как свободный гражданин самого свободного в мире государства. Главари революции правильно учли психологию черни и отлично поняли, что такими видимыми подачками создадут из подонков общества ярых себе приверженцев.

Я не буду останавливаться на описании этого путешествия. Длилось оно около 3 суток. Отмечу лишь, что первое время, после отхода поезда, неоднократно были попытки проникнуть в наше купе, но мало-помалу, они прекратились. Дело в том, что мой вестовой Зязин подкупив наиболее буйных товарищей -- кого колбасой и салом, кого папиросой, кого какими-то обещаниями, завоевал себе привилегированное положение и уже до самого Киева я ехал никем не тревожимый, несмотря на то, что мой спутник сошел на половине пути, и я оставался в купе.

В Киеве я пробыл 5 дней, тщетно добиваясь нужных иноформаций, а также выясняя наиболее простой и безопасный переезд в Донскую область. К сожалению, ни то ни другое, успехом не увенчалось, Везде была невоообразимая сутолока и бестолочь Киев с внешней стороны, как мне казалось, изменился к худшему. Прежде всего, бросилось в глаза, что темп его знакомой, старой, беспечной и веселой жизни, -- бьется еще сильнее. В то же время, поражала безалаберность и роскошь этой жизни. Кафе, рестораны, и разные увеселительные заведения были полны посетителей, начиная от лиц весьма почтенных и незапятнанных, во всяком случае, в прошлом и кончая субъектами, репутация коих раньше, а теперь особенно, была крайне сомнительна.

За столиками, разряженные, подмалеванные и оголенные женщины в обществе многочисленных поклонников, беззаботно проводили время и их веселый говор, смех, стук посуды и хлопанье открываемых бутылок, изредка заглушался звуками веселой музыки.

А над окнами, залитыми светом электричества, на тротуарах и улицах шумела праздная, завистливая, по составу и одеянию, порой чрезвычайно вычурному и фантастическому, пестрая толпа.

Все куда то шло, передвигалось, спешило, все жило нервной сутолокой большого города. Весь этот человеческий улей гудел на все лады. В воздухе стоял непрерывный шум от разговоров, восклицаний, смеха, трамвайных звонков, топота лошадей и резких автомобильных сирен. Не кто иной, думал я, наблюдая эту картину, как такая бессмысленная, глумливая толпа делала русскую революцию.

Разве не вооруженная толпа дезертиров, черни и вообще подонков общества, науськиваемая на офицеров и других граждан, стоявших за поддержание порядка, начала углублять революцию, кровожадно и жестоко уничтожая и сметая все на своем пути. Ведь еще со времен древней Византии толпа осталась верной самой себе: Многие ли серьезно отдавали себе отчет в том, что происходит. Мне часто приходилось слышать заявления, что революция -- бессмысленный бунт, нарушивший нормальное течение жизни, однако и внесший в нее что-то новое, но пройдет какой-то срок и все само собой устроится, войдет в старую колею, а о революции сохранятся только рассказы, да легенды.

Другие наоборот, считали, что все безвозвратно погибло и уже непоправимо. Под гнетом грядущей неминуемой гибели, они беспомощно метались, лихорадочно спеша использовать последние минуты возможных земных наслаждений. И только немногие, как редкое исключение, одушевленные любовью к родине и святостью исполнения своего долга, ясно представляли себе обстановку. В годину стихийного Российского бедствия, они не растерялись, не пали духом, в них ярко горела глубокая вера в светлое будущее и они предпочитали умереть, нежели добровольно отдаться под пяту восставшего хама.

Как паломники, голодные, оборванные, эти одиночки, со всех концов земли, пробирались сквозь гущу осатанелых людей к светлому маяку -- Донской земле. Не будет ошибочным утверждать, что на каждые 10 человек Киевской массы приходился один офицер. Я уже указывал, что в Киеве в 3U это время осело около тыс.

Оторванные при весьма трагических обстоятельствах от твоего привычного дела, оставленные вождями и обществом, привыкшие всегда действовать лишь по приказу свыше, а не по приглашению, наши офицеры в наиболее критический момент были брошены на произвол судьбы и предоставлены самим себе Начались злостные нападки и беспощадная их травля.

Запуганные и всюду травимые, ставшие ввиду широко развившегося провокаторства крайне подозрительными, они ревниво таили свои планы будущего, стараясь каким-либо хитроумным способом сберечь себя во время наступившего лихолетия и будучи глубоко уверены, что оно скоро пройдет и они вновь понадобятся России.

Знакомства в Гумраке

Злободневной темой в Киеве была украинизация, она входила в моду, ею увлекались, она захватила видимое большинство и находила отражение даже в мелочах жизни. Все вне этого отодвигалось на задний план. Неукраинское, как отжившее и несовременное, преследовалось: Благодаря знакомствам и старым друзьям, ставшим уже ярыми и щирыми украинцами, мне легко удалось преодолеть эти формальности, но далее дело не двигалось.

Зайдя однажды в комендантское управление, я стал наводить справки о том, каким путем скорее и без особых процедур можно получить нужные мне удостоверения. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что во главе наиболее важных отделов стоят мои хорошие знакомые и даже друзья. Встретив одного из последних, мы оба искренно обрадовались и первые мои слова были: Когда ты стал таковым? Увидев, что мы одни в комнате, он смеясь искренно сказал: Бесхитростная, ничем не прикрытая голая правда. По несколько раз в день, я посещал вокзал, надеясь, что именно там легче всего ориентироваться, особенно, если встретишь знакомых, приехавших с юга.

Поезда на юг, в частности на Ростов не шли. Станция представляла сплошное море воинских эшелонов, ожидавших отправки. Сообщение с югом поддерживалось лишь на небольшом сравнительно расстоянии, эшелоны дальнего следования оставались в Киеве. Измученный бессонными ночами, задерганный и сбитый с толку грубыми требованиями солдат и нетерпеливой публики, комендант станции, на многочисленные вопросы, сыпавшиеся на наго, давал охрипшим голосом, сбивчивые, несвязные и неудовлетворительные объяснения, что не только не вносило умиротворения, но еще сильнее разжигало страсти всей огромной массы, осевшей на вокзале.

Видно было, что и сам комендант не знает причины задержки эшелонов и поездов южного направления и потому, естественно не может удовлетворить любопытство нетерпеливой публики. Но вот, мало-помалу, сначала неуверенно, а затем уже определенно стали утверждать, что поезда не идут потому, что Каледин с казаками ведет бой с Ростовскими боль- 31 шевиками, восставшими против.

Как затем подтвердилось, эти слухи отвечали истине. Действительно, в эти дни решалась судьба Ростова и только благодаря своевременному участию добровольцев ген. Алексеева, положение было восстановлено и Ростов остался за казаками. Вместе с тем, приехавшие с юга подтвердили известие о том, что ген. Алексеев бежал на Дон, где формирует армию и приглашает всех добровольно вступить в ее ряды. Одновременно, распространился слух, будто бы ген. Корнилов, после неудачного столкновения конвоировавших его текинцев с большевиками, отделился от них и тайно пробирается на Дон.

Если слухи о генералах Алексееве и Корнилове были довольно определены, то далеко не так стоял вопрос о положении в Донской области. Здесь радужные надежды одних тесно переплетались с отчаянием и безнадежным пессимизмом. По одним сведениям, ген. Каледин уже сформировал на Дону большую казачью армию и готов двинуться на Москву. Поход откладывается из-за неготовности еще армии ген. Алексеева, технически богато снабженной, но численно пока равной армейскому корпусу.

На Дону всюду большой порядок, и это особенно чувствуется при переезде границы. Ощущение таково, будто попадаешь в рай. Даже с матросами -- красой революции, происходит моментальная метаморфоза. Еще на границе области, у них бесследно исчезает большевистско-революционный угар и они, как по волшебству, превращаются в спокойных и дисциплинированных воинских чинов. Стойкости, неустрашимости и сильному патриотическому подъему среди казаков, при этом пелись хвалебные гимны.

По мнению этих лиц, Дон обратился в убежище для всех гонимых и сборный пункт добровольцев непрерывно стекающихся туда со всех концов России. Так говорили одни, но со слов других, картина рисовалась совершенно иная. Они утверждали, что казаки, распропагандированные на фронте и особенно в дороге, прибыв домой, становятся большевиками, расхищают и делят казенное имущество и с оружием расходятся по станицам, становясь будирующим элементом на местах.

Каледина знать не желают, будучи против него крайне озлоблены за то, что он дает на Дону приют разным буржуям и контрреволюционерам. Вся воинская сила Каледина состоит из нескольких сотен, глазным образом молодежи -- добровольцев. Каледин, как Атаман, потерял среди казаков всякую популярность. Последнему обстоятельству в значительной степени способствовало неудачное его окружение, любящее только говорить, да расточать сладкие словечки, а не умеющее ни работать, ни действовать энергично.

Даже Ростовское восстание большевиков он не подавил бы, если бы ему не помог генерал Алексеев, но и у последнего никакой армии, кроме названия, нет; вместо нее один батальон добровольцев да несколько отдельных офицерских и юнкерских рот, плохо вооруженных и слабо снабженных.

В станицах казаки настроены против интеллигенции и офицеров, говоривших им, что революция -- зло, а на самом деле она дала им свободу и эту свободу они будут защищать от посягательств всех контрреволюционеров. В заключение всего, меня красноречиво убеждали не только не ехать, но раз и навсегда отбросить всякую мысль о поездке на юг. Наоборот, настойчиво советовали, как можно дальше уйти от Донской области, дабы не попасть в кашу и не погибнуть в ней бесцельно. Большевики всюду поставили рогатки, ловят офицеров, едущих на юг и согласно Московским.

При таких, диаметрально противоположных слухах, трудно было, даже введя известный коэффициент на паничность одних и на оптимизм других, хотя бы приблизительно представить себе, что творится в Донской области. Столь же противоречивы и скудны были и газетные сведения, по-видимому, имевшие тот же источник.

Во всяком случае, никакой существенной помощи для представления себе, происходящего на юге, газеты не оказывали. Несмотря на такую неопределенность обстановки я, тем не менее, не хотел отказаться от своего решения ехать на Дон и принять. Во-первых, думал я, о Доне все время говорят, говорят, правда разноречиво, но это и есть лучшее доказательство того, что там что-то происходит, а если так, то нужно туда ехать именно теперь и принести возможную помощь общему делу.

Во-вторых, Киевское настроение мне совершенно не внушало доверия. Обстановка казалась мне весьма неустойчивой и не обещавшей ничего хорошего. Поэтому, оставаться здесь, да еще в качестве зрителя, было бы по меньшей мере неосмотрительно. Если суждено погибнуть, то лучше осмысленно, а не как случайная жертва. В этом случае, благоразумнее было бы вернуться в армию, где личная безопасность гарантировалась присутствием румынских войск.

Быть может, они правы, думал я, оставшись. Живут в мирных условиях, спокойно, ожидая разрешения событий и будучи при этом материально обеспечены содержанием из довольно крупных сумм, оставшихся в распоряжении штаба. Такие размышления продолжались недолго.

Однако, ввиду прекращения железнодорожного сообщения с югом, осуществить мое намерение в данный момент было невозможно. В силу этих обстоятельств, требовалось некоторое время выждать. Но сидеть в Киеве и ждать когда возобновится сообщение, меня никак не устраивало, да и было рискованно остаться без копейки в кармане: Рассчитывать же на какую-либо помощь, было бы наивно. Взвесив все это, я пришел к выводу, что целесообразнее уехать из Киева в усадьбу матери моей невесты, находившейся в районе Хмельника.

Кроме того, мне нездоровилось, сильная простуда перешла в бронхит, что без медицинской помощи, грозило неприятными осложнениями. Находясь в стороне от главных железнодорожных артерии, Хмельник в то время не испытал еще революционных потрясений и уклад его старой, мирной жизни, пока ничем нарушен не. Тлетворное влияние революции его совсем еще не коснулось. Но как всегда полного удовлетворения не бывает, так было и тогда: Местные интересы жизни преобладали, все жили только ими, мало уделяя внимание всему остальному.

Если случайно попадала киевская газета, то она тщательно прочитывалась включительно до объявлений, переходила из рук в руки и в довольно растерзанном виде, иногда попадала ко. Естественно, при таких условиях, кругозор моей осведомленности о юге не только не расширился, но наоборот сократился до крайности и через несколько дней я потерял и то смутное представление о событиях на Дону, которое у меня было, когда я приехал в Хмельник. За все время моего пребывания, только раз лицо, приехавшее из Киева, передало мне, как слух, известие о том, что на Дон под видом больного солдата благополучно добрался ген.

Корнилов, ставший тотчас же во главе армии, формируемой ген. Туда же, ища спасения от большевистского гнева, бежали и все Быховские узники, так как только Дон сохраняет еще порядок и потому они могли быть уверены, что там они не подвергнутся самосуду и не будут растерзаны толпой.

Других новостей до Хмельника не долетало. По мере того, как проходили дни, не принося мне ничего нового утешительного, я нервничал все больше и больше, не зная как поступить, на что решиться, -- ехать ли сейчас или еще выждать. После долгих и энергичных настояний друзей, я уступил им и окончательно назначил свой отъезд после нового года. Праздники прошли быстро и незаметно наступило 2 января -- день моего отъезда в жуткую неизвестность, полную опасностей и препятствий, что сильно беспокоило моих близких и потому расставание с ними было крайне тягостное и даже мучительное.

Скорбные их лица, глаза полные слез, крепкие пожатия рук, трогательная предупредительность и забота, особый тон напутственных пожеланий, все это еще более увеличивало тяжесть переживаемого момента.

Было как то неприятно пускаться в далекий путь, в совершенно неизвестные условия, одному. Напрягая силу воли, дабы совладать с собой, не выдав волнения и подавив минутную слабость, я пытался утешать их, как мог, внутренне желая только одного, чтобы как можно скорее наступил бы решающий момент отъезда.

Моему грустному настроению не мало способствовало и холодное, сырое, с резкими порывами ветра, неприветливое январское утро. В пять часов утра мы были на станции, совершенно пустой. Вот и поезд какой-то нежи- 34 вой, еще спящий. Пробуем открыть одни, другие двери, но безуспешно. Вдруг в салон-вагоне спускается стекло и показывается физиономия в матросской кепи.

Не раздумывая, прошу меня подсадить и через окно, я -- в вагоне, со мной и мои вещи --небольшой мешок--сверток. Там, вне, вдали мелькают платки, поднятые руки, я вижу слезы дорогих и близких мне, а здесь внутри -- какие-то разношерстные, незнакомые люди; три--четыре интеллигентных, крайне измученных тяжелыми переживаниями и видимо бессонными ночами лица, несколько неопределенных солдатских физиономий; остальные -- аристократы революции -- матросы с наглыми, хамскими и зверскими мордами.

В вагоне трудно было дышать. Воздух от ночного испарения нечистоплотных, скученных тел, был невыносимо удушлив. Мое намерение открыть окно встретило дикий вол протеста. Пришлось примириться, дабы не вызвать нежелательных эксцессов. По внешнему виду -- бекеша, не то военная, не то штатская, каракулевая шапка, высокие сапоги, я мог быть принят за среднего купца спекулянта, кулака или подрядчика. Поляков, командируюсь на Кавказ для закупки керосина для нужд названной губернии, -- придавало мне храбрости и уверенности в моей лояльности.

Стоя у окна, держусь довольно непринужденно, всецело занятый своими грустными мыслями и внутренними переживаниями. Через несколько минут общее внимание, сосредоточенное до того времени на мне, сначала ослабевает, а вскоре и совершенно исчезает.

К вечеру этого дня я опять в Киеве. В городе было все то же, что и. Только настроение стало, как будто бы более напряженное, а жизнь еще беспорядочнее.

Доказательства этому встречались на каждом шагу. Уличные инциденты участились, жадная до таких зрелищ праздная толпа сильно увеличилась. Увеличилось заметно и число солдат. Они группами демонстративно бродили по улицам, затрагивали публику, ели семечки, временами со смехом выплевывали шелуху в лицо проходящих и проделки их оставались безнаказанными.

Когда их внимание привлекалось кем-либо из идущих или проезжающих, витриной, домом, они останавливались и громко, без стеснения весьма примитивно, выражали свое удивление и восхищение, наоборот, неодобрение сопровождалось гиканьем, улюлюканьем, а подчас и уличной бранью.

Трудно было определить, что привлекало их сюда и как попали они в Киев, но одно не подлежало сомнению, судя по их удивленным физиономиям, что многие из них в городе впервые.

В 10 часов вечера город совсем замирал. Как бы в предчувствии грозы, окна и двери тщательно закрывались, в домах тушился свет, электричество на улицах уменьшалось и город погружался в полумрак, принимая особо жуткий и зловещий вид.

Лишь изредка таинственная тишина нарушалась бешено мчащимся автомобилями, да редкой ружейной и пулеметной стрельбой, объяснить причину возникновения каковой никто не. Напряженность томительного ожидания углублялась фантастическими слухами, обычно появлявшимися к вечеру. Чувствовалась общая тревога в ожидании грядущего -- неопределенного, неясного, но жуткого, все были в напряженно-нервном состоянии, но ночь проходила, наступал день и ночные страхи рассеивались.

Однако, тревожное чувство за будущее не исчезало, становясь еще более сильным и мучительным. Атмосфера ныла до-нельзя сгущенная, напоминавшая ту, которая обычно предшествует грозе: За большие деньги, далеко от центра, мне удалось найти маленькую конуру в отвратительной и подозрительной на вид, гостинице. Не желая засиживаться в Киеве и терять время, я энергично прш4ялсл подготовлять свой отъезд.

На этот раз сведения полученные мною на вокзале были несколько утешительнее, чем. Сообщение с югом поддерживалось, хотя нерегулярно. Неизвестно было только -- доходят ли поезда до места своего назначения или.

На станции Киев ожидало отправки несколько казачьих эшелонов. После неоднократных попыток, сначала правда неуспешных,:. Такое название объяснялось тем, что офицеры, пойманные в дороге с этими удостоверениями, беспощадно уничтожались большевиками, как контрреволюционеры. Начальника этого бюро я не застал, но его помощник, которому я назвал себя и объяснил цель моего посещения, весьма любезно и предупредительно поделился со мной сведениями о Доне.

К сожалению, его осведомленность о тамошних событиях не была особенно полна и многое ему совсем не было известно. Он подтвердил лишь, что на Дону идет ожесточенная борьба с большевиками. Атаман Каледин тщетно зовет казаков на эту борьбу, но его призыв не находит у них должного отклика. Еще до Киева они сохраняют видимую дисциплину и порядок, но затем, по мере приближения к родной земле, они подвергаются интенсивной большевистской пропаганде многочисленных агентов советском власти, осевших на всех железных дорогах.

В результате такой умелой обработки на длинном пути, казаки уже в дороге приучаются видеть в лице Каледина врага казачества и источник всех несчастий, обрушившихся на Донскую землю. Искусно настроенные и озлобленные против своего Атамана и правительства, фронтовики, прибыв на Дон выносят резолюцию против Каледина и демонстративно расходятся по станицам с оружием и награбленным казенным имуществом. По его словам, проехать в Новочеркасск весьма затруднительно, ибо большевистские шпионы зорко следят за всеми едущими на юг.

Эти указания я выслушал очень внимательно, стараясь запомнить каждое слово. Помню, во время нашего разговора, в комнату несколько раз входил и возился у печи какой-то субъект, одетый в полувоенную форму. Его внешний вид и особенно хитрая и на редкость неприятная физиономия произвели на меня сразу отталкивающее впечатление и, каждый раз, при его появлением в комнате, я инстинктивно настораживался.